Порядок произвольный, связи местами натянуты, спорить можно с любым абзацем — на то и раздел. Цитаты даны коротко и с указанием источника: не для веса, а чтобы желающий мог проверить.
Жизнь и смерть
Смерть, которую отменили
Финал первого сезона до сих пор делит фандом надвое. Четыре воительницы гибнут одна за другой, каждая — прикрывая остальных; ещё через двадцать минут экранного времени мир перезапускается, и все они снова школьницы, которые ничего не помнят. Одни считают, что сериал этим обесценил собственные смерти. Другие — что ровно в этом и была мысль.
Спор старше сериала на две с половиной тысячи лет. Сократ на суде, уже приговорённый, разбирает смерть на два случая: либо это сон без сновидений, либо переселение туда, где найдётся с кем поговорить, — и оба случая не страшны. Страшна, говорит он, не смерть, а привычка уверенно судить о том, чего не знаешь.
Бояться смерти есть не что иное, как приписывать себе мудрость, которой не обладаешь: ведь это значит думать, будто знаешь то, чего не знаешь.
Платон, «Апология Сократа»
Платон в «Федоне» добавляет припоминание: душа не столько узнаёт новое, сколько вспоминает уже виденное. Серия, где Усаги вспоминает Серебряное Тысячелетие, снята буквально по этой схеме — героиня не получает знание, она его узнаёт, и потому не удивляется, а плачет.
А Шопенгауэр объясняет, почему возвращение героинь не ощущается обманом. Гибнет, по нему, отдельное явление, а не то, что глядело сквозь него; страх смерти — страх за форму, а не за содержание. Сериал устроен так же: погибает школьница, но не то, из-за чего она встала между другом и опасностью, — и оно возвращается вместе с ней.
Отсюда же и Сатурн. Воительница, чья сила есть конец всего, здесь не злодейка и даже не трагическая ошибка: конец — часть устройства мира, а не его поломка. Сериал, который придумал смерть-воительницу и не сделал её врагом, знает про смерть больше, чем принято думать о детском аниме.
Добро и зло
Врага положено вылечить
Сериал почти никогда не уничтожает противника. С монстра дня снимают то, чем его испортили, и под этим оказывается продавщица, тренер по теннису, чей-то отец. В детстве это выглядело поблажкой для раннего эфира. Сейчас видно позицию, причём довольно старую.
Фома Аквинский держится того, что зла как отдельного вещества не существует: зло — лишённость, порча блага, дыра в том, что должно быть целым. Отсюда прямо следует способ обращения с ним: дыру не убивают, её заполняют. Ровно это и делает лунный жезл — не разрушает врага, а возвращает ему отнятое. И потому в сериале нет расы злодеев: есть испорченные люди и один и тот же приём для всех.
Аристотель добавляет вторую половину. Добродетель не выдаётся при рождении, это навык, который нарабатывается повторением, как игра на кифаре: справедливым становятся, поступая справедливо. Поэтому первые серии и выглядят так, как выглядят, — героиня ревёт, убегает и мажет тиарой. Хорошим человеком её делает не превращение, а тридцать серий подряд.
Совершая справедливые поступки, мы становимся справедливыми, а совершая мужественные — мужественными.
Аристотель, «Никомахова этика»
Ницше стоит с другой стороны и предупреждает: кто сражается с чудовищами, тому стоит следить, не станет ли он сам чудовищем. У сериала есть на это ответ по имени Галаксия — сильнейшая воительница, победившая хаос единственным доступным ей способом: она заперла его в себе и осталась с ним наедине на тысячелетия. Побеждённое зло никуда не делось, оно просто сменило адрес.
Любовь и ненависть
Сначала они друг друга терпеть не могут
Усаги и Мамору начинают со скомканной контрольной, прилетевшей в голову. Берилл начинает с любви к принцу Эндимиону и заканчивает тем, что ведёт армию на его мир. Обе линии — про одно и то же чувство, разошедшееся в разные стороны.
Платон в «Пире» рисует лестницу: любовь начинается с одного тела, поднимается к телам вообще, потом к душам, к нравам, к знанию и наконец к красоте как таковой. Усаги проходит эту лестницу, не подозревая, что идёт по классику: сначала мальчик, потом четыре подруги, потом чужой ребёнок, потом город, потом — в финале — та, кто её только что убила.
Кант вносит поправку, без которой лестница выглядит наивно. Чувство нельзя приказать: любить по команде невозможно, и заповедь о любви была бы пустой, если бы требовала переживания. Требовать можно только поступка — и тогда всё сходится.
Любовь как склонность повелеть нельзя, но благодеяние из чувства долга — можно; это любовь практическая, а не патологическая.
Кант, «Основоположения к метафизике нравов»
Сериал показывает именно это. Героиня далеко не всегда чувствует нежность к тем, кого спасает, — она их спасает. Между «люблю» и «встала между тобой и ударом» сериал раз за разом выбирает второе, и правильно делает: первое проверить нельзя, второе видно на экране.
У Гегеля есть третье слово — признание: собой становятся только через другого, который тебя таковым видит. Любовь у него — состояние, в котором остаёшься собой, находясь в другом; Уран и Нептун на экране работают почти одним существом и понятны друг другу без реплик именно поэтому. А ненависть Берилл — та же энергия, которой признания не досталось: её любовь никто не заметил, и она нашла себе другую форму. Ненависть в сериале нигде не оказывается противоположностью любви. Она оказывается её неудачей.
Дружба и предательство
Те, кто ушёл к врагу
Третий сезон ставит зрителя в неудобное положение. Уран и Нептун переходят на сторону противника по-настоящему, с последствиями, а не понарошку на одну серию. Чибиуса становится Чёрной Леди и поднимает руку на мать. И то и другое сериал отказывается закрывать словом «предательство».
Аристотель делит дружбу на три вида: ради пользы, ради удовольствия и ради самого человека. Первые два держатся ровно столько, сколько держатся польза и удовольствие, и рассыпаются не от подлости, а от исчерпания. Поэтому разрыв чаще не разрушает связь, а показывает, какого рода она была.
Совершенная дружба — это дружба людей добродетельных и подобных друг другу; она длится, пока они остаются хорошими.
Аристотель, «Никомахова этика»
Внешние воины и внутренние ссорятся весь сезон не потому, что кто-то из них плох, а потому, что у них разные основания: одни держатся за человека, другие за задачу. Локк даёт для этого вторую рамку — доверие. Всякая власть, по нему, вручается под условие, и если условие нарушено, доверенность забирают обратно снизу, а не сверху. Уран и Нептун поступают ровно как локковские подданные: они не признают за подругами права решать за всех и выходят из договора.
А Чёрная Леди — вообще не про злобу. Это девочка, которой сказали, что её никто не любит, и она поверила: ошибка не в воле, а в знании. Её лечат не боем, а сообщением — тем, которое оказалось неправдой. У Сократа для этого есть неудобный тезис: никто не ошибается добровольно, дурное делают по неведению. Обычно с ним хочется поспорить; с Чёрной Леди он работает буквально.
Память и «я»
Принцесса, которая об этом не знала
Главный поворот франшизы — не появление очередного врага, а фраза «ты — принцесса Серенити». Обычная школьница узнаёт, что тысячу лет назад была кем-то другим. И тут же возникает вопрос, который сериал задаёт своими средствами, а философия — своими: та же ли это личность?
Локк отвечает неожиданно жёстко: тождество личности не в теле и не в душе как вещи, а в непрерывности сознания. Я — тот, чью жизнь помню изнутри. Пока Усаги не помнит Серебряного Тысячелетия, принцесса ей не тождественна: это другой человек с той же биографией. И сцена возвращения памяти по Локку есть буквально момент сборки личности, а не спецэффект.
Насколько сознание может быть протянуто назад к любому прошлому действию, настолько простирается тождество этой личности.
Локк, «Опыт о человеческом разумении»
Декарт заходит с обратной стороны. Когда все вокруг — кот, подруги, враги, собственное прошлое — наперебой объясняют героине, кто она такая, у неё остаётся ровно одна точка опоры: она есть, пока думает. Ни имя, ни происхождение, ни предназначение сомнения не выдерживают; выдерживает только сам сомневающийся. Усаги регулярно отказывается от предложенных ей ролей — принцессы, мессии, королевы, — и это не капризы школьницы, а тот самый картезианский минимум, ниже которого отнять уже нечего.
Отсюда и правильное чтение превращения. Оно не подменяет человека другим, более героическим. Оно возвращает ему то, что он про себя забыл. Ни одна воительница на экране не становится кем-то ещё — все они только вспоминают, и в этом смысле «лунная призма, дай мне силу» просит не силы, а памяти.
Оговорка
Всё вышесказанное — чтение фаната, а не курс философии. Тексты читаны в переводах и в популярных изданиях, названия трактатов приведены затем, чтобы желающий мог проверить и возразить. Никто из десяти упомянутых не писал про японский мультсериал девяносто второго года, и сериал прекрасно обходится без них — просто с ними он перечитывается интереснее.
Если вам кажется, что Аквинский был бы против такого соседства, — вы, скорее всего, правы. Заведите об этом спор в любом фанатском чате: тема беспроигрышная, до утра хватит.